Изложение философии Лаоцзы

Источник и цель мира и всех вещей, так же как мыслителя, есть Дао. Содержанием этой философии является, во-первых: что Дао есть; во-вторых: как все, что есть, есть благодаря ему и для него; в-третьих: как человек живет в Дао и как он может его утратить и вернуть, будучи ли просто человеком, или в качестве правителя.
Так перед нами проступает здесь западноевропейская классификация: метафизика, космология, этика и политика. Во всепроникающей основной мысли Лаоцзы заключено одно. Все четыре момента могут выступать одновременно в немногих тезисах одной небольшой главки. В то время как изложение требует проведения различий и последовательности трактовки, важна еще основная мысль или жизненная настроенность этой философии. Изложение удается, когда это одно в том, что следует друг за другом, становится присутствующим в сознании.


I. Дао
Первый, проникающий в самые большие глубины, тезис книги гласит: "Если Дао могут высказать, Дао не является незыблемым; если могут назвать имя, имя не является незыблемым. Безымянность - вот начало Неба и Земли" . Этот тезис отвергает не только всякие опрометчивые суждения, но и вообще то знание, которое человек имеет о конечных вещах и о Дао. "Мне неизвестно ее имя. Наделяю эту вещь прозванием Дао" .
Когда о нем говорится, то это могут быть высказывания, отрицающие его признаки (как то, когда указывалось, что у него нет имени, т. е. человеку недоступно его назвать), например: "На что гляжу, но не могу увидеть, называю ровным; что слушаю, но не могу услышать, называю редким, что пробую схватить, но никак не удается, называю крошечным" .
Если же захотеть определить его бытие позитивно, то оно бесконечно. "Дао совершенно пусто" , является бесконечной бездной; эта пустота составляет беспредельное, при "пользовании" которым "его, пожалуй, не наполнить" . Когда его пытаются назвать, поймать, схватить, хотят его мысленно различить или увидеть в нем различия, то оно исчезает: "Все время возвращается к отсутствию вещей" . Его изначальная полнота больше всякой постижимой для нас полноты, его безобразность больше всякого постижимого для нас образа. "Это вид невидимого, образ отсутствия вещей. Оно расплывчато, неясно. При встрече с ним не видят его спереди, а следуя за ним, не видят сзади".
Предмет для нас имеет границы: что дает быть в бытии различий, составляет для нас бытие. Квадрат благодаря его углам, сосуд благодаря емкости, которая может в себя что-то вмещать; картина благодаря заключенному в ней изображению. Если же предмет становится бесконечным и неразличимым, как Дао, то он теряет свою определенность и перестает быть тем, чем был в бытии различий. Поэтому руководством для мышления в рамках Дао может быть мысль, в которой предметом становится безгранично осмысленное. Лаоцзы говорит: "У великого квадрата нет углов, великое изделие не скоро создается, великая мелодия является беззвучной, великий образ не имеет формы" .
Поскольку бытие является тем, что мы видим, слышим и хватаем, что составляет картину и образ, то Дао есть ничто. Только в Дао, свободном от бытия, заключается исток. Этот исток есть ничто не в том смысле, что его вообще нет, а в смысле более-чем-бытия, из которого происходит сущее: "наличие рождается от неналичия" .
Это небытие, которое как исток и цель всего бытия само по себе есть подлинное бытие, сверхбытие, начинает тут же вслед за отрицательными определениями загромождаться позитивными высказываниями. Дао незыблемо, "стоит одно и неизменно". Оно не стареет. Дао выступает самому себе мерой (тогда как человек, Земля, Небо, все вещи, за исключением Дао, имеют свою меру в другом). Дао является простым, простодушным, молчаливым  и в своем покое непостижимо совершенным .
Покой Дао все же не может быть противоположностью движения, иначе оно относилось бы к одному только отрицательному, было бы меньшим, чем бытие. Дао движется, но при этом в то же время находится в покое; его движение есть "обратный ход" . Оно не движется, так как ему хотелось бы достигнуть чего-то такого, чем оно еще не было и не обладало. Поскольку Дао ни на что не притязает и у него "отсутствие желаний", они в нем "не появляются" , оно невзыскательно.
Понятие Дао Лаоцзы унаследовал от традиции. Первоначально это слово означало "путь", затем порядок вселенной вместе с тождественным ему правильным поведением человека. Дао было очень старым основополагающим понятием китайской культуры. Слово "Дао" переводили как Разум, Логос, Бог, Смысл, правильный Путь и т. д. Когда его считали личностным - мужским или женским - божеством, то Дао называли "он" или "она". Уместно все же относить Дао к "оно". Лаоцзы придавал этому слову новый смысл, называя Дао основой бытия, хотя эта основа сама по себе безымянна. Прибегая к слову, он выходил за пределы всего, что относилось к бытию, за границы вселенной и также Дао как мирового порядка. Он рачительно сберегал как мировое бытие, так и идею всеобщего порядка сущего, но и то и другое у него коренится в трансцендентном Дао.
Дао существует прежде мира и потому прежде всех различий. Мыслимое само по себе, оно не может ни противопоставляться ничему другому, ни различаться в самом себе. Таковы же в нем, например, бытие и должное; все раздельное и составляющее противоположности в мире является до существования мира одним; то же самое относится к закону, по которому все происходит, и к закону, по которому все должно происходить; так же обстоит дело с порядком вечным, как и с достигаемым благодаря нравственному действию. Но это единое бытие противоположного не может быть опять-таки неким отдельным особым бытием в мире и также целостностью мира. Оно пребывает до мира и его цели. Становиться миром - значит разделяться и быть различаемым, разъединяться и составлять противоположности.
Мир для нас полон благодаря разделению и наличию противоположностей. Дао означает пустоту, поскольку оно, не имеющее различий, противоположностей, и беспредметное, не является миром. Дао, наполняясь, устанавливает в себе предметное и создает мир. Но само Дао вследствие этого никогда не наполняется . А могло бы быть наполнено созданным миром, то в нем бы появилось. Оно остается - такой должна быть наша интерпретация - в пустоте полнее по своим возможностям всего действительного мира, в небытии превосходящем бытие, в неразличимой сущности большим, чем все предметное, различимое, определенное сущее. Оно остается всеобъемлющим.



II. Дао и мир
Оно было до того, как возникли Небо и Земля, и также до Небесного владыки Ди, верховного бога китайцев. Вместе с тем Дао относится к действительности, не являясь чем-то недоступным и совершенно иным. Неразличаемое, оно может восприниматься как подлинное бытие в сущем. Благодаря ему, присутствующему во всем, каждая вещь получает свое бытие. Признаки его присутствия в мире следующие:
а) оно тут как небытие; для глаз, ушей, рук Дао недоступно, но оно находится повсюду. "Какая широта в великом Дао!". Его можно сравнить с доступным для чувственного восприятия небытием, благодаря которому все становится определенным сущим: как сосуд благодаря ничто (пустоте) вмещающей емкости или дом за счет ничто (пустоты) окон и дверей. Ничто Дао является небытием, которое только и делает сущее бытием.
Оно кажется еще как бы способным проникнуть в плотное, лишенное пор тело: "Неналичие проходит в то, что не имеет промежутка". Перед ним как ничто сущее бессильно. "И хоть первозданное ничтожно, никто под Небесами его сделать своим подданным не в силах". "Проходит всюду и ему ничто не угрожает".
б) Оно действует, находясь как бы в бездействии: "Дао всегда пребывает в бездействии, но при этом ничто не остается несделанным" (или: "Дао пребывает в вечном бездействии, но при этом непременно действует". Оно действует так незаметно, что кажется бессильным: "в слабости - его использование". Действие Дао нескончаемо, ибо все им создается, но оно действует в неприметности своего безмолвия, которое ничего не делает.
Хотя Дао порождает все сущее, но дает ему свободу, чтобы каждая вещь как будто бы благодаря самой себя, без помощи Дао, была бы той, какая есть. Хотя во всех существах и заложено идущее от их истока почитание Дао, но таким образом, что оно предоставляется их собственному бытию: "Дао почитают всегда добровольно, а не по чьему-либо приказу". Дао пробуждает в существах отзывчивость: "У Неба способ такой: оно одерживает победу без борьбы; ничего не говорит, но знает, как получить правильный ответ; никого не зовет, но все идет ему навстречу".
Дао удается не оказывать принудительного воздействия благодаря тому, что оно приводит себя перед всеми к исчезновению и будто бы находится в полном бездействии и никогда не действовало. Его способом является: "Чему давать жизнь, не иметь, что создавать, на то не опираться, быть старшим, но не властвовать". "Но его заслуги не приносят ему славы. Дает одежду, пищу всем вещам, но не становится их господином". Дао утаивает неотразимый характер своего действия, оно приглушает себя, всему уподобляется: "Оно притупляет свою остроту, смягчает силу своего сияния, становится единым со своею пылью".
в) Дао является истоком единого в бытии: все сущее обладает бытием в той мере, в какой связано единством, единым, которое составляет форму порождения, исходящего от Дао, и есть не единица как число, а единство как сущность. "Есть издавна обретшие единое. Благодаря ему Небо и делается чистым, Земля хранит устойчивость, души обретают чудотворность, долины наполняются, десяти тысячам вещей дается жизнь, владетели и царь становятся для Поднебесной образцом".
г) Дао наделяет бытием все существующее: "Как оно глубоко! Это прародитель десяти тысяч вещей". "Оно может быть для Поднебесной матерью". Этому отцу или матери они обязаны своим содержанием. "От его мощи они получают поддержку, его сущность придает им форму, его сила приводит их к завершению". Все без Дао себя утрачивают, но оно от них "не отказывается". "Его дух обладает высшей подлинностью. В нем заключается верность".
д) Пребывая по ту сторону добра и зла, Дао всегда готово оказать помощь: все существа, без исключения, как добрые, так и злые, находят в нем для себя опору и в каком-то смысле неизменность. "Дао - это кладезь десяти тысяч вещей, сокровище для людей добрых и убежище недобрых".
Дао правит, несмотря на его указанные выше любовь, верность и подлинность, без человеческого сострадания, и не зная никакого предпочтения и пристрастия. Это обнаруживается в явлениях внешнего мира; вещи приходят и уходят нескончаемо и бессмысленно: "Промежуток между Небом и Землей - это как кузнечные мехи: они пусты, но не иссякают, а двигаются, и все больше производят". Вселенной безразличны индивиды: "Небо и Земля не человечны, они видят в десяти тысячах вещей лишь соломенных собак" (которых использовали в качестве кукол при жертвоприношении и после выбрасывали) . "Дао Небес не ведает пристрастия и неизменно помогает добрым людям". И отсюда также другое высказывание: "Дао Неба, доставляя пользу, не вредит".
Таким образом, основными признаками присутствия Дао в мире были всепроницающее небытие, всемогущее бездействие, всепорождающая сила единого, всеукореняющая поддержка преходящего, получаемая из мира по ту сторону добра и зла.
Становление мира и единичного в мире
Лаоцзы стремится не только созерцать Дао в мире, но и проникнуть в изначальный процесс мирообразования, загадку того, что мир возникает из Дао. Эта умозрительная философия не получает у него конструктивного развития, но он на нее намекает. Он не ставит вопрос о том, почему существует мир, и не спрашивает также о том, как происходит его уклонение с правильного пути. Лаоцзы, казалось бы, не знает о становлении мира во времени, приводящем к основополагающему, коренному последствию, либо к событию катастрофического характера. Из его учения скорее можно было бы сделать вывод о вневременном вечном настоящем как фундаментальной сущности бытия. То, что подчеркивается у него в намеке на становление мира, должно, вероятно, пониматься как событие, которое никогда не кончается:
а) изначальных Дао два: во-первых, Дао, которое не может быть названо, "небытие", и, во-вторых, Дао, которое может называться, "бытие". То, что невозможно назвать, есть "начало Неба и Земли", а доступное для называния - "мать десяти тысяч вещей". Эта "мать" есть бытие: "десять тысяч вещей возникают из бытия"; у небытия нет имени: "Бытие возникает из небытия". Дао может называться не само по себе, а только когда проявляется в миробытии. Образование вещей из доступного для называния Дао само постоянно является возникновением того, что может называться: "Как только Дао начинает действовать и наводить порядок, возникает его имя. А возникает имя, и его, пожалуй, будут узнавать".
Дао безымянное, и то, что можно назвать, небытие и бытие, "имеют один исток, но разные имена". Когда рассматривают безымянное вместе с называемым, мысль уходит в непостижимое: "Даю одно им имя сокровенного. За сокровенным сокровенное... ".
Становление мира в другом случае изображается так: "Дао порождает единицу, единица родит двойку, два рождает тройку, три дает жизнь десяти тысячам вещей. Все вещи, прислоняясь спиной к Тени, обнимают Свет, и дыхание пустоты приводит их к гармонии".
б) Порождающее Дао несет в себе основные факторы миро-бытия, и называют их формами, образами, веществами, силами: "И в нем, таком смутном и расплывчатом, есть образы! И в нем, таком расплывчатом и смутном, есть вещи! И в нем, таком глубоком и неясном, есть сгущенность!"
в) Становление мира включает становление единичного существа. Движение всех существ в волнении мирового бытия, видимо, двойственно по смыслу. Это либо ничтожность появления из ничто и ухода в ничто, либо возвращение домой к своему истоку: "В возрастании десяти тысяч вещей я зрю их возвращение. Вещей несметно много, и каждая возвращается к своему корню. Возвращение к корню называется покоем. Это означает возвращение к судьбе. Возвращение к судьбе делает незыблемым".



III. Дао и отдельный человек (жизненная практика)
Что является истинным, следует Дао. Высшая добродетель, жизнь в собственном смысле (дэ), означает пребывание в единстве с Дао. Только вместе с Дао человек идет правильным путем. Так главные особенности Дао становятся главными особенностями настоящего человека, и прежде всего - действие посредством бездействия, бытие посредством небытия и сила посредством мягкости.
Однако это не относится к необходимости (не природное явление), а, напротив, человек может отступить от Дао, и, по большей части уже отступив от него, может снова стать единым с Дао.
а) Отступление от Дао: преднамеренность и самоутверждение. Такое отступление изначально является самоутверждением, которое идентично преднамеренности действия, заключенного в этом самосозерцании, нарочитости и целенаправленной деятельности. "Верх добродетели - ее не проявлять и потому быть добродетелью проникнутым. При низшей добродетели стараются ее не упустить и потому не обладают добродетелью". Это значит: я утрачиваю все, что делаю с какой-то целью, поскольку содержанием целенаправленного желания становится существующее. Что я с какой-то целью делаю, относится к конечным вещам, которые составляют преходящее невечное бытие.
Как разрушает это бытие преднамеренность, предполагая страсть к наиболее важному, так губит отдельное существо саморефлексия, когда стремятся знать себя в созерцании, собою в знании владеть и радоваться такому владению. "Кто себя видит, тот не ведает просвета; кто считает себя правым, не заметен; кто хвастается, не заслужен; кто зазнается, тот других не старше".
Губительность саморефлексии, в которой человек себя утверждает, разъясняют сравнения с практическими действиями: "Уж лучше, чтобы сосуд был пуст, чем держать его и в то же время наполнять до краев. Нельзя долго проверять на ощупь и в то же время натачивать". Это говорит (по Штраусу) о том, что несовместимо держать сосуд (в соответствии с китайским обычаем обеими руками) и одновременно его наполнять - несовместимо трудиться (наполнять) и одновременно хотеть получить в тот же момент награду за свой труд (держать). Тем более несовместимо проверять на ощупь остроту клинка (рефлектирующая проверка) и одновременно его натачивать (действие человека высшего уровня).
Преднамеренность, себя-само отражение, себя-само - утверждение взаимосвязаны. При них Дао оставляют на произвол судьбы. Ими как бы рассекается живое поведение, которое относится к исходящему из глубины Дао действию. Подлинная жизнь как действительность уничтожается.
Преднамеренность приводит к тому, что противоположности уже не понимаются в своей всеобъемлющей целостности, и к ним проявляется альтернативный подход с фиксацией какой-то одной из сторон - в качестве правильной. В то время как противоположность составляет основную форму проявления Дао в мире и жизнь в соответствии с Дао содержит в себе противоположности, от этого отступают и либо отменяют одну противоположную сторону в пользу другой, либо вообще уклоняются от противоположностей. Преднамеренность обязывает отличать то, что делается с какой-то целью. Поэтому она разделяет переплетенные между собой противоположности и их изолирует. Ведомый преднамеренностью, я уже не вижу и не делаю одно в другом, но либо одно, либо другое, и тогда, колеблясь туда и сюда, один раз - одно и затем - другое. Я утратил Дао потому, что берусь в первую очередь и, исходя лишь из обстоятельств, за одно без его другого, которое в нем и с ним находится, либо потому, что хотел бы иметь это в форме определенного и ясного бытия вместо того, чтобы ради самой действительности становиться в своей самоотверженной искренности всеобъемлющим.
б) Недеяние как источник этоса. Целенаправленная воля, обращенная в мире на конечные и определенные вещи, может только в том случае овладеть самообоснованной действительностью, когда сливается с отсутствием желаний. Понять это недеяние, бездействие, этот источник действенной непреднамеренности - значит проникнуть в суть этоса Лаоцзы.
Увэй составляет спонтанность самого истока. Недеяние - это никоим образом не безделье и не пассивность, не вялость души или побуждений. Оно является настоящим делом человека, который так его делает, как если бы не делал. Его делают, не придавая ему значения. Эта активность есть недеяние, которое заключает в себе, собой объемлет все деяния, из себя только их выпускает и придает им смысл.
Понятие "недеяния" из-за своей противоположности "деянию" может привести к ложному представлению о том, что у истока вообще нет никаких законов. Но это представление будет относиться не к сути, а к словесному выражению. В увэй не может быть чего-то одного, исключающего другое, иначе оно вновь было бы втянуто в сферу целенаправленной активности, за рамки которой выходит. Что соединяет в себе противоположности, не может получить адекватного выражения в противоположности слов. Это, как говорит Лаоцзы о Дао: "Дао пребывает в вечном бездействии, но при этом непременно действует". То же самое о высших людях: "Но в состоянии бездействия непременно действуют". И он может определить недеяние как правильное действие человека и назвать делом недеяние: "Премудрый человек пребывает в деле недеяния".
Как непреднамеренность составляет сущность рождаемой истоком активности, так преднамеренность является сущностью активности, вызванной разъединяющим и губительным мышлением. Первую испытывают, ее не желая, и она становится руководящим началом целенаправленной воли, вторую воспринимают как желаемую, и она в конечном итоге оказывается без управления и основы. Первая ведет от Дао к сущему, вторая разрушает, превращая конечное в ничто.
Непреднамеренность действия, исходящего из Дао, не нуждается в том, чтобы удостоверять себя добрыми делами. Ей не требуется накапливать свидетельства доброй воли и находить свое подтверждение в действии.
Непреднамеренность далека и от слов о "непротивлении злу", ибо у Лаоцзы подразумевается активность жизни, укорененной в Дао и с ним единой, а смысл этих слов - в терпении и жертве. Недеяние Лаоцзы является живым, идущим из глубины действием, недеянием, которое "не сопротивляется злу", и становится средством борьбы, желанием воздействовать самим отказом от сопротивления (вгонять противника в краску стыда).
Накопление свидетельств истинного доброго поведения и жертвенное терпение носят в высшей степени намеренный характер. Непреднамеренность в подлинном смысле, загадочная в своей простоте, никогда, может быть, не приравнивалась в философствовании с такой определенностью, как у Лаоцзы, к основе всего правдивого в поведении. Но ее, по существу, нельзя понять как что-то определенное и дать в качестве наставления. На нее можно только косвенно указать.
в) Знаки единого с Дао бытия, которые развертываются из увэй: характеризовать мудреца - человека, святого, высшего, совершенного, благородного, имеющего призвание, так же трудно, как и говорить о Дао. Единство с Дао никогда не может пониматься как одна из двух противоположностей. В отношении человека здесь не идет речь о выборе между двумя лежащими в одной плоскости возможностями. В описании единого бытия обнаруживается не определенность однозначного явления, а картина, которая выглядит как затаивание себя в противоположности. К его ложному пониманию приводит фиксация лишь одной из противоположных сторон. Об этом говорят следующие примеры: "Верх совершенства кажется изъяном... Верх полноты напоминает пустоту... Верх прямоты походит на извилистость, верх мастерства напоминает неуклюжесть, верх красноречия уподобляется косноязычию".
"Дао уясняют, словно помрачаются... верх добродетели напоминает впадину долины... пречистое походит на запятнанное... бескрайность добродетели уподобляется изъяну; добродетель делают незыблемою как бы невзначай". Те же приемы выражения, основанные на сопоставлении противоположностей, используются при обращении к образу мудреца. Тем, что вводит в заблуждение при дословном понимании, как бы торопя в рациональном выборе между противоположностями или игрой парадоксов, сознание приобщается к самому простому и в результате охватывает все перекрестки рациональной мысли мягкой властью действенной уверенности в подчинении целенаправленных действий всеобъемлющей и свободной от цели действительности.
Действенность мягкости: "Мягкое и слабое одерживает верх над твердостью и силой". "Мягчайшее под Небесами одолевает твердейшее". "Дао Премудрого человека действует без противоборства".
В приводимом ниже сравнении разъясняется жизненность мягкого: "Вся тьма существ, деревья, травы при своем рождении нежны и слабы, когда же гибнут - засыхают. Твердость с силой выступают спутниками смерти, нежное и слабое - спутниками жизни... человек, когда родится, слаб и нежен; умирая же, он делается тверд и крепок".
Другое сравнение касается слабости женщины:"Самке неизменно в состоянии покоя удается побеждать самца.Покой ей позволяет быть внизу" .



Но наиболее часто приводится сравнение с водой: "Слабей и мягче, чем вода, нет ничего под Небесами, но в сокрушении твердости и силы ее не превзойти". "Моря и реки потому способны царствовать над горными потоками, что умеют быть внизу". "Дао Поднебесной напоминает горную долину со стремящимся по ней в реку к морям потоком". "Высшее добро сходно с водой. Добро воды состоит в том, что она приносит пользу десяти тысячам вещей и при этом не соперничает. Место, где она пребывает, ненавистно для толпы".
Отсутствие самоутверждения. Высший человек в своей жизни берет за образец Дао: "Вот почему Премудрый человек предпочитает находиться сзади, а оказывается впереди и, отстраняясь от себя, себя сохраняет". Итак, двойное "я": вожделеющее, эгоистичное, смотрящее в зеркало с претензией на обладание и значимость, и подлинное "я", которое, только исчезая, выступает другим. "Одолевающий других располагает силой, одолевающий себя становится мужественным". Это одоление имеет следующие последствия. Отсутствие вожделения: "Пять цветов ведут к утрате зрения, пять тонов ведут к потере слуха, пять ощущений вкуса расстраивают вкус, охотничий азарт приводит к умопомрачению, редкие товары делают людей преступниками. Именно поэтому Премудрый человек заботится о чреве и пренебрегает тем, что можно лицезреть очами". "Увеличение жизненных наслаждений означает несчастье; усиление инстинктивной жизни души дает возможность овладеть собой". Кто устремлен только к жизни как жизни, гибнет: "Но ведь не гонясь за жизнью, сохраняют ее лучше, чем когда ею дорожат". "Бесстрастный познает Дао; кого же постоянно обуревают страсти, видит только внешнее". Кого "привлекают музыка и яства", считает Дао пресным и безвкусным.
Отсутствие самосозерцания: "Не видит себя и поэтому озарен светом, не считает себя правым и поэтому заметен. Не относит к себе совершенные им подвиги".
Нетребовательность: высший человек "что делает, на то не опирается, свершая подвиги, к себе их не относит". "Чему дает жизнь, не имеет, что создает, на то не опирается". "Он способен потому осуществить свою великость, что ни в коем случае не признает себя великим".
Сдержанность: "успешно завершить свои труды и удалиться".. Мудрец "не желает выставлять на обозрение свои достоинства". Он "не ищет для себя опоры в том, что делает", "свершая подвиги, к себе их не относит", "не зазнается и поэтому всех старше".
Познание: жить в единстве с Дао - значит в то же время знать Дао. Знать его - значит в то же время в нем жить.
Познание Дао не является знанием чего-либо. Подходя к нему с мерками обычного знания, это есть познание Дао как ничто: "Когда учатся, имеют каждый день прибыток, а, занимаясь Дао, ежедневно терпят умаление... и так доходят до бездействия". О том, кто знает Дао, можно сказать: "С яркостью все проницая, способен быть незнающим". Для него ничего не значит многознание: "Пониманию чужда ученость, ученость далека от понимания".
Знание Дао не обретается извне, оно происходит от внутреннего: "Знают Поднебесную, не выходя за дверь, и видят Дао Неба, не подглядывая из окна. Чем далее уходят, тем меньше знают".
Познание Дао - это не растекание по всему многообразию знаний, а знание единого: "Знать вечное - значит быть просвещенным". "Незнание вечного приводит к запустению и гибели".
Эти формулировки свидетельствуют о том, что только человеку в его глубинной сути открывается глубина Дао. Дао закрыто для поверхностного и искаженного в человеке, для его алчности, самоутверждения, самосозерцания и требовательности. Но в глубине человека таится возможность совместного с истоком знания. Когда глубина засыпана, над ней проходят волны наличествующего, словно ее и не было.
Поэтому только благодаря Дао возможно истинное самопознание. "Знающий других умен, знающий себя просвещен". Это самопознание, не имеющее ничего общего с самосозерцанием, со стремлением в самопознании к обладанию собой, является знанием о самобытии в Дао, которое прекрасно видит фальшь всякого утверждения собственного бытия и приводит к его исчезновению. Поэтому самопознание следует понимать негативно: "Знать о том, чего не знаешь, всего выше; а не знать границ своего знания - значит быть больным. Перестают болеть, лишь когда болеют о своей болезни. Премудрый человек не болен. Он болеет о своей болезни и потому не болен". В позитивном смысле самопознание есть познание его самого относительно первопричины, этой матери всех существ: "Дитя только окажется пред матерью, и мать сразу же его узнает, а узнает, и дитя вновь будет ее слушаться".
Всеобъемлющая откровенность. Вернув Дао, человек приходит к угасанию своеволия и становится сам тем, кто живет в далеком, и присутствующее предстает перед ним в своей основе: "Кто знает вечное, является всеобъемлющим, а всеобъемлющий справедлив". В этом всеобъемлющем бытии заключена поразительная диалектика: "У святого человека нет постоянного сердца (либо закрепленного, еще вариант: своего); он делает своим сердцем сердца простых людей". В его жизни с другими нет границ: "Все существа выступают вперед, и он от них не уклоняется" (другой перевод: "Вещи к нему подходят, и он для них не закрыт"). Он никого не оставляет, так как "нет брошенных людей".
Он отваживается относиться ко всем одинаково: "С добрыми я добр, но и с недобрыми я тоже добр. Кто честен, тем я доверяю, но и нечестным я тоже доверяю". Он идет еще дальше, требуя от себя: "воздавать добром за ненависть".
Но эта широта означает в то же время величайшую даль. Видя и любя сущность, он всецело прозревает видимость конечного и тем самым относится ко всему особенному с беззаботностью, которая является не пустой, а проникнутой Дао. Он ведет себя здесь, как Дао, стоит по ту сторону добра и зла, но в нем нет безразличия, он глубоко видит и в справедливости и любви придерживается только сущности: "Небо и Земля не человечны, они видят в десяти тысячах вещей лишь соломенных собак; Премудрый человек не человечен, он видит в ста фамилиях лишь соломенных собак".
Изображение мудреца в целом. Просвещенный человек ведет себя по примеру древних учителей: "Они выглядят такими нерешительными, словно зимою переходят реку. И такими неуверенными, словно боятся всех вокруг соседей. Своей учтивостью напоминают гостя. Расхлябанны, как лед перед началом таяния. Они просты, как дерева обрубок, и просторны, как долина. У них все смешано, словно в грязи". "У мудреца три основных качества: милосердие (человечность), бережливость, скромность (не сметь находиться впереди других)". Мудрец немногословен. "Человек многословный часто выбивается из сил".
Простота и непосредственность ребенка составляют сущность мудреца, который "возвращается к младенцу". "Может уподобляться ребенку". "Кто преисполнен добродетели, походит на младенца. Его кости слабы, сухожилия мягки, но держит в горсти крепко".
Мудрец находится в состоянии незыблемости: "Кто в нем, того нельзя приблизить, нельзя и отдалить, нельзя сделать ему что-либо полезное, нельзя и навредить, нельзя его возвысить и нельзя принизить".
г) Отпадение от Дао. Что человеческий мир отпал от Дао, является для Лаоцзы фактом. В своей наибольшей и потому имеющей общественный характер части действительность далека от Дао. Об этом говорится часто, например: "Поднебесной редко удается овладеть учением, невыразимым в слове, и полезностью бездействия".
Почему отпадают от Дао? В древности обладали Дао и им жили. Отпадание происходит не наподобие поступка человека, не как бытийная катастрофа, происшедшая раз и навсегда, но происходит постоянно и снова. От Дао отпадают в результате преднамеренности, саморефлексии, самоутверждения.
О возможности преднамеренности Чжуанцзы дает высказаться Лаоцзы в беседе с Конфуцием: "К Дао приходят не сами, и это относится к невозможному; утрачивают его тоже не сами, но это относится к возможному". Это значит: к Дао нельзя прийти преднамеренно, по своему желанию, такое совершается не нами самими: это делает во мне и вне меня Дао. И далее: утрачивают Дао тоже не сами: из-за своего поведения - "это относится к возможному" - вследствие того, что я исхожу из преднамеренности и самоутверждения.
Но откуда берется преднамеренность? Об этом Лаоцзы не размышлял. И Лаоцзы не спрашивал о том, могло ли Дао оставаться в изначальном единстве с миром и человеком и не было ли необходимости в отпадении. Он принимает отпадение от Дао как данность.
Ступени этого отпадения. Лаоцзы проводит такие различия: "У кого Дао, тот ему тождествен; добродетельный тождествен добродетели, утративший тождествен утрате". Это значит: в середине между бытием, ставшим единым, и порчей находится действие, которое следует понимать как правильное и совершать в качестве преднамеренного, - добродетель. Только с утратой Дао появляются определенные добродетели и правила. Они выражают то, что отпадение от Дао уже начинается. Это попытка частичного спасения. Лишь с отпадением человека от Дао возникают обязанности. Добродетели, которые кажутся верхом благородства, являются знаками низкой ступени человеческого бытия. Это бытие становится истинным и реальным, только будучи единым с Дао: "Лишь стоит пренебречь великим Дао, приходят с человечностью и справедливостью. А возникает мудрость, и появляется большая ложь. Когда враждует вся родня, то начинают исповедовать сыновнюю почтительность с родительской любовью. Страна объята распрей, и тогда жалуют преданные подданные".
Последовательность ступеней развертывается от высшей, пребывающей в Дао экзистенции ("высшая добродетель") до определенной добродетельности и конвенциональных приличий, приводящих в конечном итоге к насилию над теми, кто их не принимает: "При высшей добродетели бездействуют и лишены намерения действовать... При высшей человечности берутся за дела, но лишены намерения действовать. При высшей справедливости берутся за дела и преисполнены намерения действовать. При высшей ритуальности берутся за дела, и, если не встречают отклика, то тащат с пылом за собой. Поэтому с утратой Дао и обретают добродетель, с утратой добродетели овладевают человечностью, с утратой человечности усваивают справедливость, с утратой справедливости вверяют себя ритуалу".
Этим ступеням дается характеристика в другом отношении: "Высший из мужей, слыша о Дао, усердно претворяет его в жизнь, средний из мужей, слыша о Дао, пребывает в замешательстве; низший из мужей, слыша о Дао, над ним насмехается".
Возвращение к Дао. Ничего из сущего не может быть полностью покинуто. Так, все люди склонны без чьего-либо приказа добровольно поклоняться Дао. Существо бессознательное всегда еще тут и презиралось, становясь сознательным. Никогда полностью не утрачивается то, что было заложено в творениях с самого их истока в Дао. "Зачем отбрасывать людскую скверну? Почему же в древности ценили это Дао? Не потому ли, что благодаря ему успешно обретали то, к чему стремились, и избегали наказания, когда были виноваты?".
Если же мы захотим получить какие-либо указания, узнать приемы, которые помогли бы найти обратный путь к Дао, то Лаоцзы ни о чем таком не говорит, ибо намеренно обрести непреднамеренность нельзя. Он показывает, от чего это зависит. Это нельзя обрести как конечную цель, как нечто определенное, и отсюда следует неизбежное отсутствие любых указаний в смысле сведений о планомерно извлекаемом методе. Любое указание было бы уже искажением. Образы и формулировки - не рецепты.
И все же одно из высказываний звучит как бы вроде указания - ссылка на древность и древних учителей, которым надо следовать: "Искусные мужи древнего времени были тонки, чудесны, сокровенны, проницательны. Их глубины не различить. А раз не различить, опишу их через силу внешне".
Но возвращение к древности имеет двойной смысл. Оно не означает (как говорит Штраус) обновления остающейся одной и той же старины на основе знания литературной традиции - это есть путь Конфуция, но означает обновление вечной старины как изначального в непрерывности связи с проходящими через историю нитями. Дао: "Владеют Дао древности, что-бы править нынешним бытием, и тогда могут знать древнее начало - это есть основа в ткани Дао".
д) Ничто или вечность. На вопрос о том, что является смыслом жизни, Лаоцзы ответил бы так: принимать участие в Дао, чтобы стать самим собой, и это значит быть вечным, бессмертным - в преходящем владеть непреходящим. О бессмертии Лаоцзы говорил с затаенной глубиной: "а если - Дао, значит, вечен и без опасности для себя теряет свое тело". "Пользуясь сиянием Дао, вновь возвращаются к его свету, и тогда не терпят утраты при разрушении тела. Это значит приобщиться к вечности". "На смену возмужалости, когда находятся в расцвете сил, приходит дряхлость. Это значит действовать вопреки Дао. А тому, кто действует вопреки Дао, конец приходит рано".
Бессмертие здесь есть выраженное другими словами участие в Дао, покой в вечности вневременного, оно не является бесконечным продлением существования ни в потустороннем, ни в круговороте возрождения. Что такое бессмертие, каково оно, не получает образа. Становится ясным только сознание вечности. Смерть принадлежит жизни: "Выйти жить - это значит уже войти умирать". Но под угрозой перемены не находится то, что, будучи единым с Дао, делает безопасными жизнь и смерть и что остается, когда тело умирает. Исходя из этого, следует понимать следующее: "Говорят, есть человек, умеющий заботиться о жизни. Когда идет по суше, на него не нападают носорог и тигр, вступая в войско, он не запасается доспехами. Носорогу некуда его ударить рогом, тигру негде в нем впиться когтями... Чем это объясняется? Тем, что в нем нет для смерти места". Тело здесь - для сравнения. У Дао - единой сущности нет места, куда его могла бы поразить смерть, хотя тело умирает, носитель тела по причине своего Дао - единства - бесстрашен, ибо утрата тела ничего больше, чем это, для него в сущности не означает.
е) Судьба последователя Дао - Лаоцзы в мире. Когда единство искажается искусственным порядком власти и закона, то возникает одиночество того, кто на самом деле находится при истинно сущем: не потому, чтобы он был бегущим от мира чудаком, а только потому, что единство и власть не являются истинными, и это значит, что Дао не следуют; и не потому, чтобы он был каким-то стоящим в стороне исключением, а только потому, что желания и радости, цели и побуждения толпы минуют Дао. Лаоцзы является по необходимости не по своей воле одним из тех первых одиноких людей, какими были Иеремия и Гераклит.
Какой предстает жизнь мудреца в этом мире, показывают некоторые удивительные и очень личные высказывания Лаоцзы: "Чего страшатся люди, не может не страшить. Какое запустение! Нет этому конца! Толпа находится в веселье, словно на пиру или на празднике весны. Один я только пребываю безучастным и ни в чем себя не проявляю, как новорожденный, который еще не научился улыбаться. Я выгляжу понурым, как бездомный. В толпе у каждого имеется какой-либо излишек, и лишь у одного меня словно все утеряно! Какое сердце у меня, глупца! В нем столько безрассудности! Обыденные люди отличаются понятливостью, один я только ничего не смыслю. Обыденные люди дотошно во всем разбираются, один я только остаюсь невеждой. Какое у меня спокойствие! Оно напоминает океан. Несусь, как ветер в вышине! Словно не могу нигде остановиться! Каждый из толпы находит себе применение, один я являюсь ни на что не годным неучем. В отличие от остальных людей, я дорожу лишь тем, чтобы меня кормила грудью мать".
В другом месте Лаоцзы так говорит о факте того, что его не понимают: "Мои слова понять так просто, так просто выполнить. Но их понять никто не может, никто не может выполнить. У слов имеется исток, а у поступков то, что ими управляет. Их-то как раз не понимают, и потому меня не знают. Коль редкостен кто меня знает, то я ценен. Именно поэтому Премудрый человек таит под рубищем нефрит".
По Сыма Цяню, Лаоцзы, когда его посетил более молодой, чем он, Конфуций, отвергая предпринимаемые им реформаторские начинания, сказал: "Когда мудрец находит свое время, то возвышается. Когда же он его не находит, то предоставляет сорнякам разрастаться и уходит... Путь, заполненный сорняками государя и распутными замыслами. Ничто не будет на пользу самому государю".
 
IV. Дао и государственное правление (практика управления человеческой общностью)
Истинным в государстве, в управлении, в экономике и еще в войне является: сходство с Дао. Поэтому недеяние, освобождение, неприметное действие при управлении указывают на истинное в образе слабости. Государь - единичный человек. Каким он является и как действует - определяет жизнь всего государства. Целое человеческих порядков является таким же, что и единичного человека:
а) Правитель государства. Последовательность ступеней в значимости правителя дается исходя из того, как это видит народ. "Наивысший - это когда низшие знают лишь о его существовании; ниже его тот, кого с любовью хвалят; еще более низкого боятся, самого же низкого презирают". Государь является наилучшим, когда незаметен: "Когда же свершены дела, достигнуты успехи, то все в народе говорят: "мы свободны" (мы такие сами по себе)"; и в то же время: "Поднебесная сама придет к стабильности". Совершенный человек "находится в бездействии и потому не знает поражения, ничем не обладает и потому не ведает потерь". Он действует недеянием. "Он может в недеянии любить народ и управлять страной". "Поднебесную берут посредством недеяния".
Это соответствует тому, что хороший государь держится приниженно, делает себя незаметным, нетребователен. Он ставит себя словесно ниже народа, когда собирается встать над ним как государь; он ставит себя его сзади, когда желает идти впереди народа. "Именно поэтому, когда Премудрый человек встает над всеми, народу он не делается в тягость; когда он пребывает впереди, народу не наносится вреда". Такой государь, который, зная о своем величии, все же принижает себя (поэтому называет себя также "сирым", "ничтожным", "недостойным", "становится долиной Поднебесной".
Правление на основе недеяния удается только тому, кто не стремится к власти. Если он полон желания завоевать власть и страшится ее потерять, то не способен на самом деле править.
Поэтому у плохих правителей дела обстоят иначе. Решающим является следующее: "Народом трудно управлять, ибо стоящие над ним привержены деянию". Еще более плохое: "Когда дворец блещет убранством, поля заполоняют сорняки и житницы стоят совсем пустые. И надевать при этом яркие наряды, носить отборные клинки, чревоугодничать, купаться в роскоши - это зовется воровской кичливостью".
б) Действие недеяния. Действие посредством недеяния (увэй) государя является труднопостижимым. Недеянием достигают самопроявление всех существ, но не самовольного, а истинного: "Если владетели и царь смогут следовать недеянию Дао, то десять тысяч вещей сами же преобразуются". В мировоззрении китайцев это действие носит магический характер. Гармония государя и Дао направляет на правильную дорогу ход не только государственной жизни, но также природы и всех вещей. Соответствующее Дао поведение правителя является истоком хороших урожаев и предотвращает разливы, засухи, эпидемии и войны. Это магическое представление также встречается у Лаоцзы (если этот фрагмент подлинный, а не более позднее добавление): "Когда правят Поднебесной на основе Дао, души умерших не имеют чудотворной силы. Они не только не имеют чудотворной силы, но и не наносят вреда людям". Это представление, хотя и не подавляется совсем, отступает у Лаоцзы на задний план.
Зато часто он подчеркивает важность образца: "К держащему великий образ уходит Поднебесная". "Добродетель глубока, далека и со всеми возвращается. Так ей удается достигать великой слаженности". Притягательность высшего человека и обусловленная этим преемственность Дао приводят народ и государство в упорядоченное состояние. Человек в своем внутреннем бытии является носителем образца. "Порядок в княжестве наводят прямо".
Несомненна спонтанность в действии недеяния. Было бы абсурдно полагать, что действие происходит от безделья. Скорее недеяние, которое не есть безделье, понимается как действие, взятое в целом, охватывающее все планы и предшествующее всякому определенному действию. Такое действие не есть ни пассивность, ни бесплановость. Это действие - не решительное наступление только на конечные цели, а наступление из истока самого Дао. Если бы захотелось более точно узнать, какова причинность недеяния, то данное требование неуместно для того, о чем идет речь. Точно так же как для проникающего в Дао спекулятивного мышления и раскрытия изначального недеяния, так и для политического анализа тем путем, который выводит к безымянному, неразличимому.
Определенное высказывание возможно только на ближайшей низкой ступени в бытии различий конечного, и тогда сразу же получают негативную форму выражения: "В Поднебесной множатся запреты и народ все более беднеет; в народе много острого оружия, и в стране усиливается разлад; у людей искусность увеличивается, и каверзы становятся в почете; законы и приказы возрастают, и воров с разбойниками появляется все больше". Либо варьируются неопределенные позитивные утверждения о том, что, лишь когда ничего не делают, не принимают мер, запретов и приказов, все "само" становится истинным и действительным: "я нахожусь в бездействии, и народ сам преобразуется; я предаюсь покою, и народ сам исправляется; я пребываю в недеянии, и народ богатеет; у меня не появляется желаний, и народ сам обретает первозданность". В противоположность этому дается только одна внешняя причинная связь в высказывании: "Народ голодает, ибо стоящие над ним объедают его податями".
Когда в высказываниях Лаоцзы ищут какие-либо указания, то сразу же возникает возражение: все из этого выполнять не следует, ведь люди изменчивы. Но забывают главное в таком возражении: здесь не идет речь об указании по поводу целенаправленного действия. Где истинны недеяние, бесплановость, невмешательство, именно там сказанное, если оно понимается как призыв к деянию и составлению планов, становится бессмысленным. Лаоцзы дает увидеть возможность, которая не является программой для ума, но, обусловливая всякое целенаправленное политическое действие, обращена к истоку в человеке. Как придуманное, реализуемое конечными средствами установление, она была бы плохой утопией магически действующего ничегонеделания. Мысль несет в себе свою правду как выполнение возможности человеческого бытия в политической области. Это может быть выражено Лаоцзы в необычных образах: "Если владетели и царь смогут следовать Дао, десять тысяч вещей сами сочтут себя гостями. Небеса с Землей соединяются, и снизойдет сладчайшая роса. Народ, не получив ни от кого приказа, сам меж собою уравняется". Смысл этого философствования искажался бы в действии тем, кто в случае подступившей к миру анархии стал бы действовать, поучать, давать советы в ожидании того, что люди, поскольку они хорошие, тотчас принялись бы сами поддерживать порядок. Либо он, употребляя власть в возникающем из-за него хаосе, стал бы с ее помощью уничтожать все относимое им к злу. А нашелся бы "святой", не понимающий Лаоцзы, пожелавший бы ввести анархию, и оставался бы он правдивым и последовательным, то ему было бы суждено уничтожение. Лаоцзы высказывается против этого, никоим образом не подразумевая изменения положений, связанного с указанием и действием, и исходит во взгляде на свою правду из того, чтобы никто не знал, как далеко он может пойти: "Кто скапливает добродетели, становится непобедим; когда становится непобедим, его предел перестает кому-либо быть ведом".
в) Война и наказания. Как Лаоцзы доказывает значение недеяния в государстве, для которого деяние является обязательным и имеет насильственный характер во внешних войнах и внутри при наказаниях? Как появляется принцип "действует без противоборства"?
Война в любом случае является злом: "Отличное оружие - несчастья инструмент. Его, кажется, никто не любит". "Где стоит войско, там растут колючие кустарники. После прохода большой армии настают голодные года". Но он приводит ситуации, в которых мудрец тоже не может уклониться от войны. "Он пользуется им (оружием) лишь по необходимости", правда, при этом для него остается "наилучшим сохранять невозмутимость". Но он решительно ограничивает себя в способах, какими борется и побеждает. "У него сбывается, и он не зазнается, сбывается, и не кичится; сбывается, и не гордится; сбывается как неизбежное; сбывается при том, что он не подминает".
И в борьбе ценится деяние, совершаемое посредством недеяния. Тут говорится: "Мягкое и слабое одерживает верх над твердостью и силой" и также: "Мягчайшее под Небесами проскакивает сквозь твердейшее". Это следует с удивительной для Лаоцзы последовательностью: "Поэтому, когда войско могучее, оно победы не одерживает... Великое и сильное низки, а слабое и сильное высоки". "Когда сражаются, преисполняясь материнскою любовью, побеждают, а оборона с ее помощью становится незыблемой". "Поэтому когда идут войною друг на друга, то побеждает тот, кто сострадает погибающим на поле боя". Наступательные войны без сомнения дурны: "Нет большего несчастья, чем пренебрежение противником". И в самой войне лучше всего как можно меньше сражаться: "Стратеги говорят: я смею быть лишь гостем, не хозяином, скорее отступлю назад, чем двинусь на вершок вперед. Это называется маршированием без маршировки, боевитостью без боевитости, завоеванием при неналичии противника, стратегией без войн". Лаоцзы говорит о том, какое отношение к войне является правильным: "Умеющий быть воином не ведает воинственности, умеющий сражаться не бывает гневен, умеющий одерживать победу над противником с ним не вступает в схватку". "Он не восторгается победой на войне. Ведь ею восторгаться - значит радоваться убиению людей... При множестве убитых следует оплакивать их с горечью и скорбью. Победа на войне заслуживает погребального обряда".
Во внутренних делах власть государства выражена в наказаниях, особенно в смертной казни. Согласованность с Дао обнаруживается в сдержанности судьи. Наказанию подлежит только то, что "ненавистно Небу". Но небесный судья затаен. Это является утешением для человеческого судьи, который стремится избежать несправедливого наказания, чтобы в случае, если им дано незаслуженное помилование, преступник все равно не ушел бы от своего наказания: "Широко раскинута сеть Неба, и хоть она редка, но из нее не выскользнуть".
г) Деяние в смене и становлении вещей. От вечного Дао удаляются и к нему приходят обратно. Это возвращение находят каждый раз - не для того, чтобы привести мир в совершенно новое состояние. Для Лаоцзы и китайцев оно относится не к течению неповторимой истории, не к нерешенному будущему, а к вечному постоянству нескончаемо волнующейся жизни Дао. В этом, по отношению к Дао, происходит колебание между согласованностью и уклонением. При недеянии достигается совершенное соответствие.
Недеяние - это не то, когда в покое наблюдают, а когда оно является руководящей основой действий. В политике постоянным фактом является беспокойство: противники правления, ростки новой вражды, изменения обстановки. Поэтому правитель, находящийся в недеянии, осуществляет его с постоянным напряжением. В то время как деятельная активность ничего, в сущности, не завершает, и в ней стараются все иметь с какой-то целью, в действии, основанном на бездействии, неизменно присутствует целое, и каждый поступок заранее воспринимается в своих ближайших и далеких последствиях: "В своих делах люди обычно накануне достижения успеха терпят поражение. Не терпят поражения, когда в конце бывают также осторожны, как в начале".
Поэтому мудрый правитель живет в неразрывной связи со всеми вещами. Он видит самое начало, первые ростки и следует требованию: "Добывают трудное из легкого, создают великое из незначительного". Нужно уметь вовремя и незаметно вмешаться: "Легко придерживаться безопасного, легко замыслить еще не возникшее, легко разъединять непрочное, легко рассеивать мельчайшее. Начинают заниматься тем, что еще не возникло; наводится порядок там, где он еще не нарушается. Дерево в охват рождается из самой малости, девятиярусная насыпь восстает из пригоршни земли, далекий путь берет начало с пяди под стопой".
Уметь в любое время незаметно вмешиваться является тяжелой ношей, ибо равнозначно сбережению связи с основой вещей и всем происходящим. Поэтому так далеко от легковесности недеяние, которое все упорядочивает. Правитель, следующий недеянию, берет на себя тяжелую ношу: "Тяжесть составляет корень легковесности. Вот почему Премудрый человек, даже когда находится в дороге целый день, не разлучается с тяжелою поклажей. Да и как может властелин десятка тысяч колесниц в своем "я" легкомысленно относиться к Поднебесной! При легковесности утрачивают корень".
д) Общее политическое положение, к которому следует стремиться. В соответствии с представлениями китайцев о мире, Лаоцзы рассматривает бытие человека в рамках одного-единственного государства, разделенного стоящим во главе государем на княжества, общины, семьи вплоть до отдельного человека. Это государство представляет собой "живой организм", а не спланированное учреждение, не то, что организуют функционеры (чиновники), подобно созданному столетиями позже императором Шихуанди. Лаоцзы жил при упадке феодальной власти и в ее изначальном состоянии видел соответствие Дао.
Политическое устройство в целом состоит из множества небольших стран, объединенных одним государством. Лучше всего: "В небольшом и малолюдном государстве". Для обеспечения в этом небольшом государстве счастливой жизни "способствовать тому, чтобы таланты не использовались, даже если бы их было в десять, сто раз больше, чем обычно, и побуждать народ из почтения к смерти не ездить далеко. Появись там лодки и повозки, им не нашлось бы места для использования; появись там даже латы и оружие, их негде было бы расположить", необходимо сделать правильными отношения государств друг к другу, больших к малым и наоборот: "Великая держава образует нижнее течение реки. Это скрепа Поднебесной. Когда великая держава ставит себя ниже небольшого государства, то она его берет; когда небольшое государство принижается перед великою державой, то оно ее берет". Счастливые земли располагаются по соседству друг с другом без того, чтобы их жители, теряя покой, входили в общение друг с другом: "Со страною по соседству друг на друга бы глядели издалека и слушали бы друг у друга лай собак и крики петухов, но меж собою не общались бы до самой старости и смерти".
ж) Правда изначального. Близость описанного к идиллическому, требование примитивности, зовущее назад к временам до возникновения культуры ("Пусть люди снова бы завязывали на веревках узелки вместо письма", то есть вернулись к дописьменной поре, могли бы показаться у Лаоцзы тем "возвращением к природе", которое равнозначно возвращению к грубости. И до этого на самом деле остается лишь один шаг.
К подобному положению вроде бы подводит требование препятствовать просвещению народа. Мудрый правитель "побуждает народ пребывать без знаний и желаний. А на знающих влияет так, что они не смеют действовать". "Кто в древности умел следовать Дао, с его помощью не просвещал народ, а делал глупым. Когда люди много знают, ими трудно управлять. Править на основе знаний для государства - это подлинное бедствие". Стоит сделать только шаг, и речь пойдет об изощренном способе того, как облегчить управление людьми, оставляя их глупыми.
Лаоцзы как бы отвергает высшие ценности человеческой культуры и нравственности: "Когда отринут мудрость и отбросят знания, от этого народу польза возрастет во много раз! Когда отринут человечность и отбросят справедливость, в народе воцарятся вновь сыновняя почтительность с родительской любовью. Когда отринут изощренность и отбросят выгоду, то воры и разбойники переведутся". И тут тоже только шаг до того, чтобы оказаться в том пассивном состоянии, когда на все машут рукой и чуждые всему видимому в мире придерживаются воображаемых представлений.
Чтобы уразуметь эти высказывания в их наиболее правильном значении, исходя из целого у Лаоцзы, нужно понимать изначальное в двух смыслах. Изначальное указывает, во-первых, на то, что соответствует Дао, и это имеет в виду Лаоцзы.
Но оно так далеко, так сокровенно, так неуловимо, что, и будучи прочувствованным, в отличие от осуществленного в человеческом мире, не поддается удержанию. Изначальное указывает, во-вторых, на то, что было в начале, на простое, и его путают с этим простым, которое используют в качестве сравнения с подлинно изначальным. Сила философской мысли, чувствующей высшие возможности человека, не может воспрепятствовать тому, чтобы положения Лаоцзы тотчас же - в случайном промахе, относящемся, вероятно, уже к самому мыслителю - маскируясь, подводили к искажению.